Отправлено: 18.09.25 12:56. Заголовок: По некому неписанном..
По некому неписанному закону всё, что начинается хорошо – слишком хорошо, заканчивается плохо. Не для всех, для некоторых, в число которых определенно входила и я. Сделав дело, я добралась до Петербурга со всеми возможными удобствами и надёжными попутчиками – кондитерами из Баден-Бадена Штольнерами. Они, сами того не ведая, обеспечили мне защиту и прикрытие. От Берлина до Кенигсберга ехали по железной дороге, переправившись на пароме через приток Вислы в Мариенбурге, а дальше, до Петербурга, – почтовой каретой. Их сын, Франц, докучливый толстяк, изрядно донимал ухаживаниями, но ради дела можно было принять его реверансы. Для упрочения прикрытия почти не расставалась с Францем, став чуть ли не невестой. Постоянно казалось, что за мной следует другой попутчик, весьма нежелательный. Напрасно недооценила своё чутьё, которое иногда помогало. Петербург встретил зябкой моросью поздней осени, потускневшим золотом ещё не совсем опавшей листвы. Распрощалась со Штольнерами, сославшись на важное и срочное рандеву. В залог скорой встречи попросила снять мне номер в той же гостинице, куда они направлялись, и отправила с ними свои вещи, а сама поехала на квартиру в дом на углу Садовой и Гороховой, чтобы завершить сделку. На всякий случай по пути сменила извозчика, но была спокойна, уверившись, что никто более за мною не следует. Расслабилась, прибыв в город, который, хоть и принес немало невзгод, оставался своим и понятным. Я легко попала в квартиру на втором этаже – дверь оказалась не запертой – и вскоре покинула её, в панике. Выходя, столкнулась с молодым человеком в студенческой форме и его словами: «Здравствуйте. Что с вами, мадам?» Вероятно, все чувства были написаны у меня на лице. Ничего не ответила, поспешила вниз по лестнице, задержалась у двери парадной, размышляя – уйти или сообщить дворнику о страшной находке. Сомнения развеялись – почти напротив остановилась пролётка, выпуская пассажира. «Извозчик!» – крикнула я и поспешила к экипажу. Отъезжая, заметила темную фигуру, которая отделилась от стены, двинувшись к дороге. Просто прохожий? – Куда изволите, барыня? – спросил кучер. Меня била дрожь, голову сжимало, будто в тисках. Куда изволю? Кабы теперь знать. В гостиницу, куда отправлены вещи, ехать не стоит, как и к знакомым. Главное сейчас – сбежать, избавиться от вероятного преследования. Стало быть, придётся мотаться по городу. Или… направиться в людное место. Жаль, что рассталась со Штольнерами, но не могла же я тащить Франца прямо с дороги в ту квартиру. – Пошёл… прямо, – сказала я первое, что пришло в голову. На сиденье лежала газета, видимо, забытая прежним пассажиром, «Санкт-Петербургские ведомости», свежая, от сегодняшнего числа, первого ноября. Взяла газету и просмотрела первую страницу. «Государь Император высочайше повелеть соизволил… Высочайшим приказом по военному ведомству… производятся за отличия по службе… Высочайшим приказом по гражданскому ведомству… производятся за выслугу лет… Великобританский подданный Франц Риглей получил пятилетнюю привилегию на изобретенную им жатвенную и косильную машину…» Браво, Франц! «По Высочайшему Государя Императора повелению с 31-го числа октября открыто движение по Санктпетербурго-Варшавской железной дороге, от Санкт-Петербурга до Гатчино…» Далее сообщалось, что ежедневно отправляются два поезда из Петербурга и два из Гатчино. Первый из Петербурга – в двенадцать часов дня, а второй – в шесть пополудни. В Гатчино есть дом, куда я могу явиться без приглашения, а на станции в первый день открытия движения должно быть немало народу – отъезжающих и прибывших пассажиров, любопытствующих зрителей, и можно затеряться в толпе. – Извозчик, поезжай на станцию, откуда поезд в Гатчино идёт, – распорядилась я. – Как скажете, барыня. Это… которая новая, намедни открыли. Чтобы хоть немного изменить облик, решила расстаться со шляпкой – закутала голову в шаль, а шляпку, помяв, швырнула в Фонтанку на Измайловском мосту. Лошадь застучала подковами по брусчатке проспекта, и вскоре экипаж пересек деревянный мост через Обводный канал, выехал на площадь перед двухэтажным зданием. Расплатилась с извозчиком и прошла внутрь через внушительные центральные двери. Мои ожидания оправдались – здесь было довольно людно. Станция шумела гулом голосов, повторяемых эхом. По пандусу на платформу вползали кареты. Пышущий дымом паровоз и три вагона ждали отправления. Я подошла к паровозу, словно к печке, пытаясь унять холодную дрожь. В висках болью стучали молоточки. Нужно сесть в вагон, в угол, к самому окну и поспать. Нет, засыпать нельзя… Паровоз вдруг загудел, дёрнулся, потянув вагоны. Дымом ударило в лицо, я отшатнулась и налетела на кого-то, стоящего позади, кинулась вперёд и упала бы, если бы меня не подхватили под руку. «Осторожно, мадам». Обернулась в ужасе – неужели преследователь? На меня смотрел с добродушной улыбкой пожилой усатый господин с саквояжем в руке, из-за его спины выглядывали дети – мальчик и девочка. Моя подозрительность становилась чрезмерной. Не нужно было связываться с делом, в котором замешана политика, и, вероятно, война, что идёт с Турцией, но обещанное вознаграждение выглядело весьма заманчиво. Увы, всё пошло наперекосяк, и в том, вероятно, есть доля моей вины. Но только доля, видит бог, я была осторожна, насколько возможно в сложившихся обстоятельствах. Но кто и почему убил человека, с которым я должна была встретиться? В вагоне второго класса было тепло – кондуктор затопил бодро загудевшую печь, и я задремала по стук колес и тяжкие думы, и была разбужена в конце пути. – Гатчино, мадам, конечная станция. Плохо помню, как добралась до Мариинской улицы, где в собственном доме с мезонином жила моя подруга, Евдокия Киреева, Дюша. Познакомились мы еще девочками в Павловском институте, после окончания расстались и несколько лет не виделись. Дюша вышла замуж за немолодого гатчинского купца, а я, не преуспев в роли гувернантки, ступила на иную стезю. Встретились случайно, в Гостином дворе. Дюша овдовела, получив в наследство домик и какое-то хозяйство. С тех пор я не раз наезжала к ней, она радостно принимала, и мы вели душевные разговоры за полночь. – Лёля, душа моя, как я рада тебе, – приветствовала меня подруга, выскочив на крыльцо. – Я тебя в окно увидала, ты пешком, по привычке. Да что это с тобой? Ты ж вся белая, как… Я шагнула на ступеньку, и земля поплыла под ногами…
Отправлено: 19.09.25 16:37. Заголовок: Открыла глаза и уста..
Открыла глаза и уставилась в потолок, пытаясь понять, знаком ли он мне. Хотя, при отсутствии своего дома, знакомым я бы сочла разве что потолок своей детской из далёкого прошлого. Я лежала на кровати в комнате, тонущей в голубоватом сумраке. Узорчатые шторы на окнах почти задёрнуты, попуская лишь узкую полосу предвечернего, либо предутреннего неба. На мне лишь сорочка и панталоны, корсет снят. Дверь тихо отворилась, и в проём просунулась женская голова, обвязанная платком. – Проснулись, барышня? – Стеша, это ты? – Кто ж ещё? Горничная скрылась, чем-то загремела снаружи, затем вошла, неся поднос с посудой и какими-то склянками. – Как изволите чувствовать, Елена Данильна? – спросила, ставя поднос на столик возле кровати. – Что со мной? – ответила я вопросом на вопрос. – Как рухнули на крыльце, так с тех пор и спите. Пашу какого-то поминали… – Давно я здесь? – Вчера вечером изволили прибыть. – Который сейчас час? – Так девятый, утро. Вот, выпейте отвару, очень полезной, враз вас на ноги поставит. Она налила из кувшина в чашку зеленовато-золотистого отвара. Горячий напиток благоухал какими-то травами, был приятен на вкус. – Ежели покушать хотите, извольте… – Да, сейчас я встану. Моё платье, корсет… где они? – Всё постирано, почищено. Евдокия Кирилловна свой халат вам выделили. – И принеси корсет. – Да пошто вам, Елена Данильна? Куда вы сейчас, в корсете? – Вот будешь ты спорить… Но спорить с нею мне было трудно. К тому же распахнулась дверь, и вихрем ворвалась Дюша, высокая, дородная, белокожая, как все рыжеволосые. – Душа моя, Лёля, ты проснулась… а мы так волновались… ладно хоть я тебя на крыльце подхватила… – Подхватила прям на руки, – с гордостью за хозяйку подтвердила Степанида.
К вечеру горничная принесла мою одежду. – Всё постирано, поглажено. Токмо на подоле пятна не отстирались, где-то вы краской али чем испачкали. Али чем… Рассмотрела бледные охряного оттенка пятна на подоле светло-серого платья. Значит, в панике ступила в лужу в той квартире или махнула подолом по ней. Ботинки были чисты, то ли пятен на них не было, то ли их отмыли. Взялась за корсет, просунула руку в карман, пришитый внутри, проверила на месте ли бесценное письмо. Перебирая вещички в ридикюле, не обнаружила зеркальца в ажурной оправе и вспомнила, что прикладывала его к губам погибшего в той квартире. Вероятно, там и оставила, когда убегала. Разволновалась, но сказала себе: конечно, это скверно, но мало ли таких зеркалец, ничего в нём нет особенного, куплено когда-то или кем подарено, уже и не припомню. Мало ли кому оно принадлежало.
Отправлено: 23.09.25 17:57. Заголовок: Я начала вставать и ..
Одноэтажный, с мезонином, окруженный небольшим садом, Дюшин домик был невелик, скромно, но хорошо меблирован и удобен для жизни. На первом этаже располагались небольшая гостиная, столовая и четыре комнаты. Меня поместили в спальне правого крыла. За окнами неустанно моросил холодный ноябрьский дождь, грустные мокрые яблони роняли последние листья, маленький пруд-озерцо, окруженный бордюром из округлых камней, пузырился, намереваясь выйти из берегов. Я вдруг успокоилась, впервые за долгое время. Разумеется, дня через два-три придётся уехать – дело мое не требовало отлагательства, но я откладывала отъезд, гадая как поступить. Никто не знал, что я вернулась, вполне могла ещё быть в дороге, а слежка, которой я так боялась, всего лишь плод воображения. Возможно, граф Валуцкий и не догадывается, что именно я выкрала письмо. Кем я была для него? Проходной фигурой, одной из его многочисленных пассий, имён которых он не пытался запомнить. Когда в конце недели затопили баню, решилась попариться. Закутавшись в теплый бурнус, пошла вслед за Степанидой по тропинке мокрого сада к бане, что стояла на берегу пруда. Внутри пахло травами и распаренной березовой листвой. Отослала горничную, заверив её, что справлюсь, разделась и, осмотрев парную, отважно забралась на полок. Поначалу сомлела, пришлось плескать в лицо холодной водой, а затем, обвыкнув, села на лавку, вдыхала духмяный пар и берёзовый аромат, потела, растекалась от удовольствия. Возвращалась в дом в синих сумерках, задыхаясь от неги и усталости. Степанида подала к столу горячий чай с мёдом. Дюша в очередной раз задала вопрос, не дающий ей покоя: – Что же все-таки с тобой произошло, Лёля? Ты так толком ничего и не рассказала мне. Я выдала придуманную за эти дни историю про поклонника, с которым уехала за границу, рассталась и вернулась опечаленная, но не побежденная. – Как у тебя все… запутанно, Лёля, – вздыхала подруга, то ли сочувствуя, то ли завидуя.
Почувствовав себя достаточно окрепшей, я составила приблизительный план действий. Разумеется, он не был хорош, и, как показали дальнейшие события, весьма ошибочен, но ничего лучшего я придумать не смогла. Делай, что должно, и будь, что будет. Через два дня, легкая, как канарейка, из-за потери веса и отсутствия корсета, который по размышлении припрятала на полке в гардеробной, я распрощалась с подругой и, заплатив рубль, села в карету дилижанса, который курсировал между Гатчино и Царским Селом. Оттуда поездом добралась до Петербурга. Первым делом отправилась в гостиницу, где должны были остановиться кондитеры Штольнеры, и где находились мои вещи. Никто не следил за мною в Гатчино – в этом я была уверена, – и никто не мог знать, что я прибыла на Царскосельскую станцию и извозчиком поехала в гостиницу. Встречи с самими Штольнерами избежать не удалось – едва вошла в вестибюль гостиницы, как попала в их галантные семейные объятия. – Wo waren Sie so lange, Fräulein Helen? – вскричал Франц. – Ich скучать, обеспокоен… ein Hotelzimmer mieten, но вас нет. – Herzlichen Dank. Я пойду переоденусь. Kleidung wechseln. – Ich warte, Fräulein Helen.* Не очень-то нужно ваше ожидание, Herr Franz Stollner, но, с другой стороны, подумала я, его сопровождение не принесёт вреда, а, возможно, будет полезным. Номер, точнее, комната, входящая в состав номера, снятого разумно экономным семейством, была небольшой, но чистой и светлой. Платья поглажены и развешены в шкапу. Я сполоснулась в крошечной туалетной, надела чистое белье, выбрала платье – шерстяное оттенка речного жемчуга, – поправила волосы, добавила аромата духов, приличного для скромной девушки со скромными средствами, но не без вкуса; надела пальто и шаль, и спустилась в вестибюль в призрачной надежде, что Франц испарился. Разумеется, такого никак не могло произойти с добродушным суетливым толстяком. Следующая часть плана была самой рискованной, но необходимой, поскольку у меня не было иного выхода. Я намеревалась ещё раз посетить злосчастную квартиру в доме на углу Садовой и Гороховой и оставить там записку. Или, возможно, там найдется какой-либо знак или сообщение. Или хотя бы просто пройти мимо – вдруг соратник погибшего увидит меня и что-то предпримет. План был скверен, почти безнадёжен – вход в квартиру наверняка закрыт в силу полицейского расследования, а соратники вряд ли сутками болтаются под её окнами, – но, если это письмо, столь дорого оцененное, с таким трудом добытое и почти доставленное, действительно важно и даже может изменить ход военных событий, то я буду не я, если не предприму сию попытку. И, в конце концов, две тысячи на дороге не валяются. Франц поймал извозчика, и мы, под аккомпанемент его затейливой смеси немецкого и русского, отправились к месту назначения. День выдался сумрачным, серым, абсолютно ноябрьским, а когда мы вышли из экипажа, поднялся ветер, погнал по мостовой сырую листву, ударил в лицо предзимним холодом. Франц заворчал, ругая петербургскую погоду, я слушала в пол-уха, дрожа то ли от стужи, то ли от волнения. – Lass uns gehen, sie wohnen im zweiten Stock, – сказала я, приглашая Франца подняться. Вошли в парадную, швейцар, которого в прошлый раз и вовсе не было, вопросил, куда мы направляемся. – Ми идти zweiten Stock! – выступил Франц, надув и без того пухлые щёки. – Моя знакомая, певица, э-э-э… мадам Жармо, живёт на втором этаже, в квартире номер шесть… или семь, не помню, – прощебетала я. – Erinnern Sie, Franz? – Ich erinnere nicht,** – честно признался Франц. – Нет тут никаких певиц, мадам, – пробасил швейцар. – Верно, в другой парадной? – Нет, в этой, на втором этаже. Я поднимусь, поднимусь… – щебетала я, строя глазки пространству. – Подымайтесь, мадам, но в седьмой квартире проживают их высокородие господин Булдаков, а шестая ныне пустует. Там на прошлой неделе человека убили… – Как убили? – ахнула я. – До смерти? – А как ещё можно убить? Не до смерти, что ль, – усмехнулся швейцар. Франц испуганно зачастил про опасность и осторожность. – А можно… посмотреть? – закинула я удочку. – Что посмотреть? – Квартиру… где убили… так интересно! – Какой там интерес. Пустая квартира, сударыня. Я запустила умирающую от любопытства дурочку, вдруг забывшую о певице мадам Жармо. Швейцар вздыхал, твердил о полиции и запрете, я настаивала, Франц стенал и ахал. В конце концов я победила. Швейцар взял ключи, мы поднялись на второй этаж, и он открыл квартиру. Здесь было тихо и темно из-за задернутых штор. Я прошла в комнату, где неделю назад обнаружила на полу тело. Разумеется, сейчас здесь не было никаких признаков происшедшего. Напрасно я пришла сюда, но сделать то, что решила, всё-таки нужно. Когда глаза привыкли к полутьме, а Франц и швейцар увлеклись беседой, я вытащила заранее приготовленную записку и сунула ее за стеклянную дверцу посудной горки так, чтобы виднелся уголок бумаги. Искать какие-либо послания в таком полумраке было невозможно, и я заахала, восклицая, что мне стало дурно при одной мысли об убийстве. Мы вышли в парадную и начали спускаться вниз, когда на лестнице показалась внушительная фигура будочника, а следом за ним – худощавая полицейского чина в черном мундире. – Вот она, эта дама, – сказал будочник, кивая в мою сторону. – Вы поднимались в шестую квартиру, мадам? – обратился ко мне чин. – Что случилось? – заворковала я. – Здесь живёт моя знакомая, мадам Жармо, а потом швейцар сказал, что там кого-то убили, вот мне и захотелось посмотреть… – Вы есть Тихменева Елена Даниловна? – спросил чин. – Да, это я. Как вы знаете? – спросила я, от испуга выходя из роли. – Позвольте сопроводить вас в участок, вы задержаны. – Позвольте, почему? – возмутилась я, чувствуя, как летит к пяткам душа. Франц вращал глазами и вертел головой, кажется, мало что понимая. – По подозрению в убийстве господина Камышина. – В убийстве? Какая чушь! Что вы такое говорите? – Was ist denn hier los?*** – вопросил Франц. – Вы также следуйте за мной, – сказал ему чин. У меня подкосились ноги. Да, я подозревала, что эта часть плана – наихудшая.
– Вы – Елена Даниловна Тихменева? – спросил следователь, тот самый, что задержал меня в парадной у квартиры. – Да, – подтвердила я, подавив желание добавить, что об этом он меня уже спрашивал. Меня била мелкая дрожь, словно возвращалась недавняя лихорадка. То ли в комнате, где я сидела напротив следователя, было холодно, то ли мёрзло всё внутри. – Ваше звание? – продолжил следователь. – Девица, – сообщила я и, подумав, добавила: – Сирота, дочь обер-офицера Тихменева Данилы Гавриловича. – Так и запишем, хорошо-с. Бываете, разумеется, на исповеди. Состояли ли под следствием и судом? – Нет. Секретарь в углу усиленно скрипел пером, время от времени бросая короткие взгляды из-под круглых очков. – Замечательно-с, – продолжил следователь. – Должен вас предупредить, что чистосердечное признание и раскаяние смягчают вину преступника и, следовательно, степень наказания. – Мне не в чем признаваться и раскаиваться, я ни в чём не виновата. – Но факты и улики говорят об обратном. – Я ничего такого не совершала… – Первого ноября сего года, в воскресенье, – монотонно начал следователь, глядя на меня из-за кип бумаг, что заполонили его стол, – вы прибыли в Петербург и поехали на квартиру номер шесть в доме Яковлева на углу Садовой и Гороховой. Там вы встретились с господином Камышиным, которого и убили по неясным причинам. – Я не знаю никакого господина Камышина… – Что в таком случае вы делали в его квартире? – В его квартире? – Да, в той самой квартире, которую вы посетили вчера. Несомненно, последняя часть моего вчерашнего плана была не просто наихудшей, но и наисквернейшей. – Я приехала к певице, мадам Жармо, – пробормотала я. – Но в этом доме не живёт никакая мадам Жармо. – Не живёт, я перепутала адрес. Или Жармо бессовестно дала неверный. – Хорошо-с, но неубедительно. Значит, вы отрицаете, что были на квартире погибшего первого ноября. – Отрицаю, – кивнула я, уже догадываясь, что последует дальше. – Знакомы ли вы со студентом Плетневым? – Нет, не знакома. – Хорошо-с. А вот он утверждает, что знает вас и, более того, видел, как вы выходили из квартиры господина Камышина первого ноября сего года в таком нескрываемом волнении, что даже не ответили на его приветствие. Я молчала. Отрицать встречу со студентом, лицо которого тогда показалось мне знакомым, было нелепо, но я всё же попыталась. – Стало быть, вы не отрицаете этот факт-с? – уточнил следователь. – Я… я не помню такого, – промямлила я. – Не помните о встрече со студентом, когда выходили из квартиры после убийства? – Нет, не помню и не выходила… – Что ж, так и запишем-с. Секретарь потряс своим скрипучим пером. Вероятно, поставил кляксу… – Второе… – продолжил следователь. – Возле тела убиенного было обнаружено дамское зеркальце, вот это… Он порылся в ящике стола и почти торжественно извлёк оттуда моё злосчастное зеркало. Зачем, зачем я кинулась проверять, жив ли этот… Камышин? Сжала кулаки, пытаясь унять проклятую дрожь. – Вам знакома эта вещь? – Нет, не знакома. – А вот эти инициалы? Он сунул зеркальце и лупу мне под нос, но я не стала всматриваться, и без того зная, что на обратной стороне иглой нацарапаны две буквы Е.Т. Моя жизнь катилась куда-то вниз, в тёмную бездну. – Я никогда не видела этого зеркала. Зачем вы показываете его мне? – Это улика… Вы напрасно отрицаете, что это ваша вещь. Господин Штольнер подтвердил, что видел это зеркальце у вас и даже держал его в руках, разглядывая инициалы. Вот так-то, сударыня. Ах, Франц, Франц! Неужели ты не мог соврать? Следователь смотрел на меня, будто поставил точку, пригвоздив к месту. Рассказать всю или часть правды? Признаться, зачем и почему я пришла на ту квартиру? Придумать что-то другое? Справиться с паникой, собраться с силами. Отрицать всё, даже очевидное… – Я… я не помню, ничего не помню. Скажите, если кто-то убил этого… Камушина, то как? Следователь уставился на меня, прищурив и без того узкие глаза. Секретарь же, напротив, округлил их, став похожим на прилизанного филина. – Камышин, его звали Камышин, – сказал следователь. – Вы не помните, как убили его? – Да, не помню, не знаю… потому что я его не убивала! Его зарезали? Задушили? Ударили? Слёзы брызнули и потекли по щекам, хлынули потоком, словно во мне прорвалась лавина. – Воды, подайте воды! – скомандовал следователь секретарю. Тот, засуетившись, притащил пожелтевший графин и стакан такого же вида, плеснул в него воды. Я взяла стакан двумя руками, чтобы не расплескать воду. Больше всего мне хотелось выплеснуть её в лица, уставившиеся на меня, но я сделала глоток и вернула стакан, не поблагодарив.
*Где Вы были так долго, фройляйн Элен? Номер снят... Большое спасибо. Переоденусь. Я буду ждать, фройляйн Элен. (нем.)
** Идемте, квартира на втором этаже. (нем.) Вы помните, Франц? Я не помню (нем.)
Мне кажется, так - с болезнью у Дюши - даже лучше. Сюжет и так полон интриг и неожиданных поворотов. Хотя внезапное появление благородного героя было, несомненно, эффектным... Трудно сейчас понять...
apropos пишет:
цитата:
Девушку как быстро сдали, однако.
Почему сдали? Ответили на вопросы полиции. У них же нет основания подозревать полицию в том, что стражи порядка по злому умыслу пытаются состряпать дело против невинной девы в твердом намерении отправить ее на каторгу, или нет?..
apropos пишет:
цитата:
у нее же мотива нет
А кому известно в каких она была отношениях с убитым? Тем более, что она все отрицает... Хотя полиции известно, что она там была в близкое к убийству время. И довольно сумбурно лжет...
Отправлено: 26.09.25 14:46. Заголовок: Вследствие моего при..
Вследствие моего припадка следователь прервал допрос, вызвал конвой и распорядился отвести меня в секретную. Секретной оказалась душная комната, сажени полторы в длину с крошечным зарешеченным окошком. Грязный стол, рукомойник с ведром в углу и узкая койка, застланная серым одеялом. Я села на койку, пытаясь унять дрожь, затем легла, укрывшись пальто, – холод и слабость победили брезгливость – и на удивление быстро заснула, словно провалилась в пропасть. Нельзя сказать, что наутро проснулась бодрой и отдохнувшей, но определенно чувствовала себя лучше, чем можно было бы ожидать. Плеснула в лицо водой из рукомойника, переплела волосы. Отведала несколько ложек мутного вида и вкуса похлебки и сжевала кусок хлеба, запивая жидким чаем. Сил сей завтрак не прибавил, но утренние занятия и блёклый свет, проникающий сквозь грязное окно, побудили к размышлениям и даже к составлению хоть какого-то плана действий. Положение виделось почти безнадёжным – всё и все свидетельствовали против меня. Жизнь моя была движением к пропасти, и вот в конце концов я оказалась на её краю. Сложись всё иначе, я, возможно, до сих пор служила бы гувернанткой, если не детей господина Р – мне не хотелось даже мысленно упоминать его имя, – то другого семейства. Ведь я была неплохой воспитательницей, и дети любили меня. А ныне оказалась в конце пути, пройденного от гувернантки-выпускницы Павловского института до арестантки, обвиняемой в убийстве. Но кто, кто же убил? Был ли убийца той темной фигурой, что мелькнула у дома? Или оставался в квартире и следил за мной, когда я трогала Камышина и прикладывала зеркало к его губам? От последней мысли по и без того мёрзнувшей спине пробежал холод. Чтобы попытаться спастись, нужно рассказать правду. Но какую правду я могла поведать? Что приехала в Баден-Баден на воды в образе скучающей состоятельной дамы, дабы по поручению некого господина N, с которым познакомилась в Петербурге, выкрасть у проживающего там польского аристократа графа Валуцкого некое письмо. Господин N сказал, что в этом письме содержатся сведения государственной важности; что никто не должен знать о письме; что в случае удачи мне придётся самой доставить его в Петербург и передать человеку, который каждый день, начиная со второй половины октября, будет ждать в той злосчастной квартире. Рассказать, что я успешно выкрала это письмо у графа, который воспылал ко мне пылкими чувствами; что доставила его в Петербург, но на указанной квартире обнаружила убитого человека и от страха сбежала. Рассказать всё это было невозможно. Где тот господин N? Разве мне поверят? Явился конвой, и меня снова привели в комнату, где ожидали все те же следователь и секретарь. Но на этот раз здесь присутствовал третий – студент Плетнёв собственной персоной. Теперь я узнала и вспомнила его – он пытался ухаживать за мной, в Александринке, где я служила, подвизаясь на ролях «кушать подано». Очная ставка, как объявил следователь, прошла быстро и безболезненно. Как оказалось, Плетнёв занимался математикой с сыном одного из жильцов той парадной, и, когда я бежала из квартиры, как раз шёл на урок, а позже был опрошен и стал свидетелем. После того как он удалился, стараясь не смотреть в мою сторону, следователь продолжил: – Итак, сударыня, теперь вы не можете отрицать, что были в той квартире первого ноября во время убийства господина Камышина… Я промолчала, собираясь с мыслями, которых не было. – Вы желали знать-с, как убили. Так вот, вы сделали это посредством ножа, который бросили в реку, сбегая с места преступления… – Бросила в реку? – изумилась я. – Да, именно так-с. Имеются показания извозчика, который вёз вас от дома Яковлева и по вашей просьбе остановился на Измайловском мосту, с которого вы бросили в воду нож. – Но это… – начала и тут же умолкла я. Моя нелепая попытка скрыться от слежки обернулась ужасной уликой. История про выброшенную шляпку вряд ли вызовет доверие следователя, если не ухудшит положение. – Извозчик довёз вас до станции, где вы, по всей вероятности, сели в поезд и отправились в Гатчино. Так-с? – Да, так, – призналась я, придавленная тяжестью фактов. – Я… я заболела. Но я не убивала! – Где же вы находились, пока хворали? Мне вовсе не хотелось втягивать в свои мрачные дела подругу. Не хотелось, но пришлось. Я очень надеялась, что это не нанесет ей какого-либо вреда. – Хорошо-с. Следовательно, вы провели эти дни в доме госпожи Киреевой? – уточнил следователь, неприятно скривив губы. – Госпожа Киреева ваша родственница? – Нет, мы обе выпускницы Павловского института. – И вы сразу по приезду из-за границы отправились к ней, в Гатчино? – Я собиралась снять комнату, но решила навестить подругу. – Позвольте спросить, каков род ваших занятий? Чем вы зарабатываете на жизнь? – Служу в театре, актрисой… – Актрисой, стало быть… Хорошо-с. А теперь расскажите, как всё произошло. Я сделала глубокий вдох и рассказала, вернее, повторила уже сказанное. Следователь, слушая, уткнулся взглядом в свои бумаги, секретарь скрипел пером, где-то за дверью слышались тяжелые шаги проходящего по коридору. – Стало быть, вы настаиваете, что господина Камышина не убивали и в квартиру попали по случайности, – сказал следователь, когда я закончила. – Да, настаиваю. – Хорошо-с. Прочтите протокол дознания и подпишите его по всем вопросным пунктам. Я сделала всё, что было указано, и меня снова отвели в секретную. Начинало темнеть, и в комнате становилось мрачней и холодней. Из углов слышалось зловещее шуршание, солдат-полицейский время от времени отпирал форточку на двери и наблюдал за мною. Видимо, то была его обязанность и единственное развлечение во время службы. Когда совсем стемнело, он принес ночник. Запах горевшего масла смешался с застоялым запахом комнаты, а из угла глянули красные глаза местной обитательницы – крысы. Хорошенькое соседство! Я взвизгнула, но замолчала, зажав себе рот, когда часовой загремел форточкой. В эту ночь я почти не спала, в ужасе от соседства с крысой, снова и снова обдумывая сказанное следователю, строя предположения и плача. Сон сморил лишь под утро. Два дня меня никуда не вызывали, а прочее повторилось с угрюмой монотонностью. Снаружи завывал поднявшийся ветер, пошёл мокрый снег, залепив оконце белыми охапками. Моя решимость бороться вовсе растаяла, уступив место горькому отчаянию. Ближе к вечеру третьего дня моего пребывания в заключении загремел ключ в замке, вошёл солдат, зажёг ночник и, наклонившись надо мной, сунул в руку скомканный клочок бумаги. Когда он также молча вышел, я развернула листок и прочла при свете дрожащего пламени.
«Признайтесь в содеянном, ответьте согласием показать на месте, как Вы это сделали. Ваш друг В.»
Признаться в содеянном? Ваш друг В.? Кто это? Зачем? Почему? Вопросы табуном полетели в голове. Уловка следователя, чтобы я, понадеявшись на помощь некого друга, призналась и облегчила ему дело? Я совсем перестала понимать то, что и прежде не совсем понимала. Легла на койку, даже забыв бояться крысы, что копошилась в углу. Задремала, словно упала в пропасть. Не запомнившийся сон был тяжел и короток. Проснулась от дикого крика. Вскочила. Тишина гулко отдавалась в ушах, стукнула форточка на двери. – Что случилось, барынька? Чего кричите? Наснилось чего? – Это я.. кричала? – Вы, кто ж ещё. Ложитесь спать, да не кричите более. Солдат захлопнул форточку, а я опустила голову на грязную подушку, закуталась в пальто. Сна больше не было. До утра мучилась мыслями о смятой записке, а к утру твердо решила, что признаться в убийстве из-за какого-то письма равносильно самоубийству. Прошёл ещё день. Меня не вызывали. Вероятно, оттого, что дело закрыли, уверившись, что я виновна и допрашивать меня более нет смысла. Что дальше? Суд и приговор? Временами ужас отчаяния так сдавливал горло, что я задыхалась. Волей-неволей перестала бояться и подружилась с крысой, которая теперь выбиралась из угла в середину комнаты и наблюдала за мной, шевеля усами. Я кормила её кусочками хлеба от своей порции. Вечером тот же дежурный полицейский принес вторую записку.
«Ваше признание и согласие посетить квартиру спасут Вас. Поспешите, время уходит. Ваш друг В.»
Мне вспомнился один В. Граф Валуцкий, у которого я похитила злосчастное письмо. Но лишь вспомнился – было невозможно представить, чтобы он появился здесь и принялся забрасывать арестантку записками. Что если это послание от господина N? Но он мог бы хоть как-то намекнуть, что это он. Что же делать? Как поступить? Броситься в омут головой? Или сидеть и ждать приговора? А если я соглашусь на признание, разве приговор куда-то денется? И почему таинственный В. настаивает на посещении злополучной квартиры? Что там такое, заманчивое? Господи, за что мне всё это, вопросила я и тут же ответила: верно, есть за что… Меня вызвали на следующий день пополудни. Ничего нового. Следователь устало задавал всё те же вопросы, секретарь всё так же скрипел пером. Неужели он не может найти хорошее перо? Или только такие выдают в здешней канцелярии? – Хорошо-с, вы продолжаете настаивать, что господина Камышина не убивали и в квартиру попали по случайности, – произнёс следователь уже знакомую фразу. Вихрь мыслей закружил меня каруселью. – Нет, – ответила я. – Не настаиваю. Следователь уставился на меня, непривычно расширив узкие глазки. Секретарь, кажется, поставил очередную кляксу. – Вот как-с… – сказал наконец следователь. – Вы приняли благое для вас решение, Елена Даниловна. Напишите признание. Он выхватил из пачки лист бумаги, потянулся за пером. – Нет-нет! Мне… мне трудно сейчас писать, дрожат руки. Я могла бы подробно рассказать и показать… на месте. А после напишу… Следователь сощурил свои глазки и закивал головой. – Это пойдет на пользу делу. Хорошо-с. Очень хорошо-с. В секретной меня начала бить дрожь сожаления. Что я натворила? Сама сунула голову в петлю и узел затянула…
Отправлено: 26.09.25 16:45. Заголовок: Посещение места прес..
Посещение места преступления было назначено на следующий день – видимо, полицейскому приставу не терпелось закончить дело. – Карету привели, ваше благородие! – возгласил дежурный солдат, являясь в дверях допросной комнаты. – Не угодно ли вам одеваться? – сказал мне следователь. Я встала со стула, одеревеневшими пальцами застегнула пуговицы пальто, поправила шаль. Когда вышли на улицу, закружилась голова от ударившей в лицо свежести. Сверху обрушилось серое петербургское небо, в лоскут зажатое стенами из красного кирпича. Кажется, я целый год провела взаперти, в душной смрадной комнате. Я остановилась, вдыхая холодный, чистый воздух. – Пройдёмте в карету, – сказал вышедший следом полицейский, подталкивая меня под локоть. Я взобралась в карету, куда поместились также следователь, его секретарь-письмоводитель и третий, представленный стряпчим. Колёса загремели по брусчатке, и даже этот звук был приятен мне после часов, проведенных в секретной. Вдоль Крюкова канала, мимо голубизны Никольского собора, поворот на Садовую и вперед, через Сенную, к дому Яковлева. Карета прибыла к известной парадной, и все поднялись в квартиру на второй этаж. – Раскройте шторы, – распорядился следователь, войдя в комнату, и сопровождающий полицейский отдернул шторы, впустив жидкий свет пасмурного дня. В прошлый раз я была здесь в полумраке, занятая мыслью, куда пристроить записку, но теперь при свете я смогла рассмотреть комнату, и мне живо представилось тело, когда-то лежащее здесь. Мне даже показалось, что на паркете осталось пятно не отмытой крови. Бросила взгляд в сторону посудной горки – уголка бумаги, который я старалась оставить видимым, не было заметно, но это ни о чём не говорило. Может, кто-то забрал его или листок просто завалился за дверцу, пропав из поля зрения. Кроме горки, почти пустой, в комнате в проеме между парой окон имелось бюро, к которому тут же пристроился секретарь со своими бумагами; пара тяжелых тёмного дерева стульев и вторая дверь, ведущая, видимо, в глубину квартиры. – Что-с, приступим, – сказал следователь. – Прошу вас, сударыня, осмотритесь и расскажите, как всё произошло. Начните с самого начала. Вы пришли сюда, чтобы… Секретарь заскрипел пером. Стряпчий присел на стул и, кажется, собрался задремать. – Я пришла сюда, чтобы встретиться с господином… – начала я и уточнила: – не стану называть по имени, потому что тогда не знала, как его зовут, и никогда не видела его. – Зачем же вы пришли сюда? – Он… когда-то искал гувернантку для детей… – Но у господина Камышина не было детей, а вы только что прибыли в город, – коварно заметил следователь. – Этого я не знаю и не знала. – Возможно-с, вы пришли сюда по иным причинам? – спросил следователь. Зачем я согласилась на всё это? Остаётся одно – рассказать правду про письмо и господина N, и ждать от него и его соратников помощи, если это возможно. В конце концов, почему я должна пропадать из-за тайны, которую меня обязали хранить? – Да, по иным, – выдавила я сквозь зубы. Следователь взбодрился, словно пёс, которому пообещали прогулку. – Так-с, и каковы же были эти причины? Громыхнула дверь, в комнату протиснулся швейцар. – Прошу прощения, ваше благородие. Внизу карета загородила выезд, жильцам не подъехать… Следователь, поворчав, махнул полицейскому, тот кивнул и вышел. – Итак, продолжаем-с… Где-то в глубине квартиры послышались шаги или показалось? Нет, не показалось: секретарь поднял голову, прислушался следователь, стряпчий скосил глаза. В следующее мгновение распахнулась вторая дверь, на пороге явился человек, который кинулся ко мне, схватил за руку и с силой потащил за собой. – Бежим, быстро! В соседней комнате оказался другой человек, который захлопнул дверь, и краем глаза я увидела, как он вставляет в дверную ручку железный лом. Вопли полицейских, кухня, узкий коридор, черная лестница, ведущая во двор, экипаж, в который меня впихнули силой, незнакомец, втиснувшийся рядом, его резкая команда «трогай!», стук копыт и грохот колес, мелькание окон и стен, река, мост, поворот… я вжалась в угол кареты, растеряв мысли и чувства. Ехали довольно долго, городские улицы сменились окраинными, многоэтажные дома – домиками с палисадниками. Похититель-попутчик молча сидел рядом мрачной фигурой, но я всё же решилась вступить с ним в разговор. – Кто вы такой? Он не соизволил ответить. Я сделала ещё одну попытку. – Куда вы меня везёте? Результат был тем же. То ли он не был расположен к разговорам, то ли ему было наказано молчать и не вступать со мной в переговоры. Мчались с полчаса, затем похитители свернули с дороги и остановили экипаж, видимо, чтобы дать отдохнуть лошадям. – Вы так ловко все устроили, – сказала я, когда мы продолжили путь. Понадеялась, что похвала развяжет язык моему попутчику. Тщетно. Я замолчала. Он бросил на меня короткий темный взгляд и наглухо задернул шторку на окне. С зашторенным окном стало душно и страшно. Теперь я не могла следить за сменами пейзажа и не могла судить о направлении движения. Прошло ещё какое-то время, карета дернулась и остановилась под фырчанье лошадей, предвкушающих конец пути. Я же предвкушала любую неожиданность от приемлемой до ужасной. Незнакомец повернулся ко мне, держа в руках полосу черной материи. – Сударыня, я вынужден завязать вам глаза. – Это ещё зачем? – Таково распоряжение. Пришлось подчиниться. Он завязал мне глаза, помог выбраться из кареты и повел, взяв за руку. На какое-то время я потеряла ощущение пространства, двигаясь в темноте неизвестно куда. На мгновение охватил холодный ужас, что меня ведут убивать, но в таком случае зачем было устраивать побег? Меня бы и так отправили в Сибирь, и все и вся позабыли бы о моём существовании, что равносильно уходу в мир иной. – Осторожно, крыльцо, – сказал незнакомец, и я, чуть запнувшись, поднялась по ступеням, невольно сосчитав их. Скрипнула дверь, затем – половицы под тяжелыми шагами моего приставника. Снова лестница, теперь, видимо, на второй этаж или в мансарду. Наверху меня усадили в кресло и сняли повязку. Огляделась сквозь выступившие слёзы. Небольшая комната явно была мансардной – я сидела напротив полукруглого окна, выступающего из пола снизу. За окном печально покачивались голые чёрные ветви деревьев. Справа у стены стояла кушетка, покрытая стёганым одеялом, слева – круглый стол и пара стульев. У двери – рогатая вешалка. Этим и ограничивалась обстановка комнаты, включая кресло, в котором я сидела. Вошёл приставник с подносом, заполнил стол тарелками с какими-то закусками, поставил чашку, чайник и молча вышел. Сразу мучительно захотелось есть, что не было удивительно – завтракала куском хлеба и кружкой жидкого напитка, именуемого чаем. Я сняла пальто и шаль, села за стол. От запаха свежих булочек и ветчины, разложенной ломтями на тарелке, закружилась голова. Наполнив чашку ароматным свежезаваренным чаем, взяла булочку, водрузила на неё ломоть мяса и жадно откусила, захлебнувшись слюной – хоть поем перед неведомым. Неподобающее поведение для воспитанницы Павловского института, сказала бы тамошняя классная дама. После еды и волнений, перенесенных и текущих, потяжелели голова и веки, глаза стали слипаться, и я, сдавшись навалившейся усталости, прилегла на кушетку, накрывшись пальто, и вскоре уснула. Проснулась резко, вскочила, села. В комнате стоял серый полумрак, в кресле темнела фигура человека. Я ахнула, зажала рот ладонью, вскочила, по спине наперегонки помчались мурашки. Человек встал, подошёл к столу, звякнуло стекло, вспыхнуло пламя спички, зажжённая им масляная лампа осветила комнату, по стене задвигалась тень, когда он шёл ко мне, прихватив стул. Высокий, в длинном сюртуке, лицо… лицо было скрыто под черной маской, в прорези на меня смотрели глаза, жуткие и, кажется, столь же черные. – Не пугайтесь, Елена Даниловна, но я вынужден скрывать лицо в силу своего положения. Как и вашей безопасности, – сказал он низким хрипловатым голосом. – Мне искренне жаль, что наша встреча происходит в столь неординарных обстоятельствах. – Можно мне воды? – выдавила я, справившись со спазмом ужаса. Человек в маске кивнул, пошел к двери и, приоткрыв её, крикнул в проём распоряжение. Я опустилась на кушетку. – Кто вы? – спросила, отхлебнув воды из вскоре доставленного стакана. – Вы от Николаса? – От Николаса? – переспросил человек в маске, усевшись на стул напротив меня. Чуть помолчал и быстро добавил: – Да, от него. Вот взгляните. Он достал из обшлага клочок бумаги и протянул мне. Это была моя записка, оставленная в посудной горке. – Вы были там и нашли мою записку! – воскликнула я. – Да, именно так. Вам не откажешь в догадливости. Еще раз прошу прощения за маскарад с секретностью. Для удобства можете называть меня, скажем… мессиром. Надо же, мессир… – Да, понимаю… мессир, – кивнула я. – Это вы присылали записки? И устроили побег? – Да. Ваше положение остается достаточно сложным и избавить вас от обвинения или смягчить его мы не можем – слишком сильны доказательства и улики, поэтому побег представлялся наиболее приемлемым способом освободить вас. В дальнейшем мы примем какие-то меры, но сейчас вам придётся покинуть пределы отчизны. А теперь о главном, о письме, которое вы доставили в Петербург. Оно сейчас у вас? Взгляд в прорезях маски переметнулся мне на грудь и ниже, словно он попытался сквозь одежду увидеть, где спрятано письмо. Или это показалось из-за взращенной за последний месяц мнительности? Откуда ему знать, где оно хранится? Но это неважно. Наконец-то хоть одна забота будет снята с моих плеч – я могу со спокойной душой отдать это проклятое письмо. Уехать как можно дальше, а там будь, что будет. – Нет, письма сейчас со мной нет, оно в надежном месте, – сказала я. – Вот как? И где же это надежное место? – в его голосе зазвучало нетерпение. – Не близко. Он сцепил пальцы каким-то судорожным движением, но тотчас расцепил, положив их на колени, словно справился с неким порывом. – Что ж, Елена Даниловна. Понимаю, что слишком спешу, служебный долг… Вечереет, вы столько пережили, вам нужно отдохнуть, привести себя в порядок. Я распоряжусь, чтобы вас всем обеспечили. Здесь вы можете чувствовать себя в полной безопасности. А завтра с утра отправимся к вашему «не близко».
Отправлено: 26.09.25 16:47. Заголовок: Он встал, поклонился..
Он встал, поклонился и вышел. Повернулся ключ в замке, шаги по лестнице, приглушённые голоса внизу – видимо, отдавал распоряжения своему помощнику. Подошла к двери, подёргала за ручку – заперто. Зачем он запер меня? Думает, что я сбегу? Но куда и зачем мне бежать, если он сейчас моя единственная надежда и опора? Я кинулась к окну, за которым виднелись лишь деревья – то ли сад, то ли лес. Вернулась к двери, прислушалась – звук отъезжающего экипажа сообщил, что мессир, видимо, уехал. Мысль о том, что я просто поменяла одну тюрьму на другую, пронзила горьким отчаянием. Кто я теперь? Беглая преступница. Своим признанием и побегом я не просто поставила крест на своей жизни, я испепелила её. От горестных мыслей отвлек стук в дверь и поворот ключа. Вошёл человек-приставник, внёс маленький столик, фаянсовый кувшин с горячей водой, затем бронзовый таз и ночной горшок. Вышел и вернулся с куском мыла и полотенцами. – Почему запираете дверь? – спросила я. – Так велено, – лаконично пробубнил он. – Кем велено? – настаивала я. – Хозяином. – Как вас зовут? – Прохором, – ответил он после некоторого молчания – видимо, размышлял, насколько секретно его имя. – Почему не Санчо, вам бы очень подошло, – пробормотала я. Он вопросительно уставился на меня. – Не обращайте внимания. Хозяин уехал? – Да, уехал. – Приедет завтра? – С утра. – А кто ещё есть в доме, кроме вас? – Никого более… В этом месте разговора он, вероятно, решил, что сообщил слишком много, развернулся и ушёл. Я хотела, но не успела спросить, что делать, если мне что-то потребуется. Видимо, кричать и стучать в дверь. Отложив на время горестные мысли, занялась туалетом. Изрядно забрызгав комнату, сполоснулась, вымыла голову и почувствовала себя значительно лучше. Чистое тело и волосы дарят глоток надежды. Если бы ещё сменить бельё и платье. Кое-как расчесалаcь, заплела косу и села в кресло. Снова постучали в дверь и повернули ключ – приставник Прохор принес ужин, чай и булочки. Из кармана его пиджака торчала газета. – Спасибо, Прохор, – сказала я. – Можете оставить мне газету? – Она старая, на растопку взял. – Неважно, найдёте другую. Он пожал плечами, подумал и оставил мне газету. Я не часто читаю газеты, но сейчас эти листы казались окном в мир из моего заточения. Газета была от 8 ноября сего года. Приступила, как обычно, с третьей страницы. Фельетон «Правила бильярдной игры» начинался словами: «Какое огромное расстояние между простым смертным и знатоком, знатоком чего бы то ни было!» Поистине так. В «Театральной хронике» восхищённо писали о гастролях Рашель в роли Федры. Я смотрела этот спектакль, Рашель действительно была хороша. В Александринке в воскресенье давали оперу «Ламмермурская невеста», прошла комедия «Жены наши пропали», в которой я тоже, бывало, выходила на сцену, и водевиль «Покойная ночь». Книжный магазин Василия Исакова на Невском поместил рекламу о поступлении новых книг. Среди прочих – Географический атлас, новые романы: «Тамарин», «Два брата или Москва в 1812 году» … Кажется, все это находилось в тысячах вёрст и в сотне лет от меня. Отложила газету и задумалась о жизни и завтрашнем дне. О жизни было думано-передумано. Были бы живы родители, всё сложилось бы иначе – вышла бы замуж за соседского сына или за какого-нибудь почтового чиновника, писаря или купца, нарожала ему детей и вела бы спокойную женскую жизнь. Получилось не так, но просто и банально. Поступив после института гувернанткой в семью господина Р., я недолго радовалась, что нашла хорошее место. Хозяин дома решил, что непременно должен сделать меня своей любовницей, а я, тогда юная и упрямая, отказалась. В результате дала ему пощечину, меня выгнали, и я стала любовницей другого – гвардии корнета князя**, с которым познакомилась в доме господина Р. и в которого искренне влюбилась. Он снял квартиру, где навещал меня, возил в театры, в рестораны, на праздники – то было весёлое время, – но вскоре охладел, да и я, узнав его получше, разлюбила. Когда я рассталась с князем и квартирой, поступили другие предложения того же рода, но, к счастью или нет, я ими не воспользовалась. Обратилась к театральному антрепренёру, с которым познакомилась на одном из пикников, и он помог устроиться в маленький частный театр. Признаться, я неплохо пою и научилась ловко притворяться. А дальше… дальше мне невероятно повезло, не без усилий, разумеется: меня взяли статисткой в Императорскую Александринку. На сцене появлялась в коротких второстепенных ролях, но часто. Это давало скромный заработок и возможность снимать угол. Не скажу, что я вела праведный образ жизни. В конце этого лета в гримёрку зашёл некий господин N – он представился именем Николас – и завёл со мной разговор. Не о том, чтобы стать его камелией. Он приходил, мы гуляли в парках и беседовали. О том, что мне нравилось – я люблю читать, и мы говорили о книгах, я люблю музыку – и её мы обсуждали. С этого всё и началось. И вот чем закончилось… Я снова и снова думала о мессире – должна бы быть благодарна ему за вызволение из тюрьмы, но не чувствовала благодарности. Завтра наконец отдам письмо, сниму с себя эту ношу и не чувствовала, что это будет правильно. Отчего? Всё это паника – последствие болезни, тюремного заключения, обвинения и побега, – убеждала я себя, но звучало не убедительно. Мессир в черной маске не нравился мне, но почему должен был нравиться? Отдать ему письмо и всё. Что мне в том письме? Неужели слова Николаса, – а я ведь даже не знаю его настоящего имени – о важности письма настолько довлеют надо мною? Почему я должна хранить верность его словам? Сам он растворился в пространстве, его человек Камышин убит неизвестно кем и неизвестно почему, а я готова положить свою молодую голову на эту плаху? Я вовсе не Жанна Д’Арк! Так ничего и не решив, вернулась к газете, как к спасительному парусу. Высочайший указ о содержании сирот пансионерами гимназий и отправления их в университеты или академии для слушания медицинских лекций… «для приведения в исполнение Высочайшего повеления о содержании до 140 молодых людей стипендиатами в медицинских факультетах и в Медико-хирургической академии». О женщинах, несомненно, речь не шла. «Вчера в Париже уже был известен текст российского манифеста о войне; при всем том биржа выказала неожиданную твердость и курсы понизились незначительно», – сообщалось в иностранных известиях. Стало быть, война с Турцией идёт, а содержимое денежных сундуков не тает, – рассудила я. «Порта решилась не принимать в европейские войска австрийских выходцев. Намик-паша отправился в Париж...» Я подпрыгнула, как от удара – газета во второй раз за эти дни служила молнией для моей недалекой головы. Пароль! Вспомнила, что должна назвать пароль и получить ответ от человека, которому передаю письмо. Как я могла забыть об этом? И ведь я пароль не сказала, а мессир даже не намекнул. Что ж, узнаю завтра. Ночью почти не спала, кипя от мыслей и страхов, а когда впадала в короткое забытьё, снился Намик-паша, которого никогда не видела, но точно знала, что это он. Утром Прохор принес кувшин с водой, бронзовый таз, затем кофе и те же булочки. Привела себя в порядок, позавтракала и стала ждать мессира, тупо повторяя пароль и отзыв, словно всё сошлось на этих словах. Он появился, явно с дороги. Вошёл, отперев дверь. Все в той же отвратительной чёрной маске. – Доброе утро, Елена Даниловна. Как изволили спать? – Хорошо, ме… мессир, – отвечала я, слегка запинаясь на нелепом обращении. – Отдохнули? Готовы ехать за письмом? В голосе его чувствовалось сдерживаемое нетерпение, которое можно было легко объяснить – осуществил такой головоломный план, осталось лишь протянуть руку и забрать необходимое. – Куда во вторник отправился Намик-паша? – спросила я. – Что? Намик-паша? Он поехал в Париж. Но отчего вы спросили…? Он осекся, сцепил пальцы, будто догадался, что то был пароль, отзыв на который он не знал. – Я в газете прочитала… ваш Прохор щедро поделился газетой, – невинно забормотала я, передвигаясь к умывальному столику, что стоял у двери. – В газете? В какой газете? Ах, в газете… Тогда понятно. Вы читаете газеты? Интересуетесь новостями? – Да, иногда читаю, чаще всего фельетоны и театральные хроники… – Вот как? Наденьте пальто, Елена Даниловна. Сегодня прохладно, ветер… вы позабыли. Это вы позабыли, мессир, да и про Николаса явно слышали впервые. Я была уже возле столика. Он снял моё пальто с рогатой вешалки, куда я утром его повесила, распахнул полы, ожидая меня. Я взяла за ручки таз, в котором оставалась вода после умывания, изо всех сил плеснула, надеясь попасть ему в лицо с высоты своего малого роста, и бросила таз следом. Мессир отшатнулся, ударился спиной о вешалку и упал, накрытый моим мокрым пальто. Я рванула дверь, захлопнула её, трясущимися руками не сразу, но всё же повернула ключ, торчащий в замке, выдернула его и, зажав в кулаке, помчалась вниз по лестнице, рискуя сломать ноги и шею. Прохора на пути не оказалось, не увидела его и у запряженной пролётки, что стояла у крыльца. На удивленье не запнувшись, спустилась по ступеням крыльца. Кинула ключ в бочку с водой, что стояла у стены. Не знаю, каким чудом взобралась на кучерское место, путаясь в платье и ужасе, и тряхнула вожжами, трогая лошадь с места. – Но-о-о! Пошла!!! – заорала я во всю глотку. – Вперёд! Ошарашенная лошадь рванула во весь опор. Загромыхал, затрясся экипаж. Спасибо тебе, гвардии корнет, моя первая любовь, что научил управляться с лошадьми. Помоги мне, Господи!
Да, девочка, влипла, конечно, основательно. Про пароль и отзыв она благополучно забыла - как ни странно, но бывает. Но откуда-то он знает о ней и о письме, т.е. явно не случайный человек. Так с чего подозрения?
Юлия пишет:
цитата:
Мне кажется, так - с болезнью у Дюши - даже лучше. Сюжет и так полон интриг и неожиданных поворотов. Хотя внезапное появление благородного героя было, несомненно, эффектным... Трудно сейчас понять...
Болезнь меня смущает - прежде, болезнь поспособствовала знакомству с инженером, он ее подобрал и т.д. Зачем сейчас ей болеть - непонятно пока.
Интуитивные и последствия стресса. И болезнь играет роль.
apropos пишет:
цитата:
Болезнь меня смущает - прежде, болезнь поспособствовала знакомству с инженером, он ее подобрал и т.д. Зачем сейчас ей болеть - непонятно пока.
А просто нельзя заболеть разве? Бессюжетно. Простудилась, устала, нервничает. В принципе болезнь можно и выкинуть, и тогда ей вообще незачем задерживаться у подруги.
Отправлено: 26.09.25 18:06. Заголовок: Еще чуток... Ах, ес..
Еще чуток...
Ах, если бы на мне был мужской костюм, и я могла бы отцепить пролётку и умчаться верхом! «От волка ушла, от медведя ушла…», – вертелось в голове. Лошадь бодро бежала по дороге, явно двигаясь по знакомому пути, а я лишь держала вожжи, вцепившись в них, как в веревку, спущенную с крепостной стены. Вдоль дороги сплошной полосой тянулся лес – видимо, дом, в который меня привезли, находился в чаще, в стороне от поселения. Лошадь бежала, пролётка гремела по ухабам дороги – всё справно, но мессир с Прохором – без сомнения, они уже в пути – поедут в этом же направлении, по этой же, единственной дороге, и в конце концов настигнут меня. Изо всех сил натянула вожжи – не сразу, но удалось остановить разогнавшуюся лошадь. Куда ведёт дорога? Прислушалась: кажется, топот… Показалось от страха или копыта стучат на самом деле? Проверять времени не было. Спрыгнула с козел, зацепилась за что-то платьем, рванулась, слыша треск ткани. – Но-о-о! – крикнула я, хлестнув лошадь вожжами по крупу. Она возмущенно заржала, огорошенная столь резкой сменой команд, и пошла, а затем побежала, таща пустой экипаж. Я свернула в лес, перебралась через канаву и, покружив, спряталась за ивовыми кустами, наблюдая за дорогой. Грохот колёс и топот копыт почти затихли вдали. Дождалась погони – Прохор верхом промчался мимо. Подождала еще, но мессир не появился – то ли не пришёл в себя после удара тазом, а, возможно, у них более не было под рукой лошадей. Интересно, как он собирался ехать со мной – все в той же маске? Впрочем, вовсе неинтересно. До сих пор в упоении побега и волнениях я не чувствовала холода, но теперь стала замерзать. Пальто моё и шаль остались в доме. Простужусь – а это несомненно после недавней хвори, – и умру здесь в лесу, без покаяния, молодая и красивая, и никто об этом не узнает. Дикие звери растащат мои кости, а злосчастное письмо так и не доберётся до адресата, не сыграв своей важной роли. Увы мне! Увы! Ты, смерть, развяжи мне жизни узлы… Выйти на дорогу нельзя – там рыщет Прохор, – а в лесу я непременно заблужусь. Пошла вдоль дороги, прячась среди деревьев. Холод пробирал до костей, которые мысленно уже предоставила диким зверям. Всадник, внезапно возникший на дороге, заставил рвануть в глубину леса. Не знаю, как долго и куда я бежала, но от бега и волнения немного согрелась. Остановилась, прижавшись к сосновому стволу, от которого шло живое тепло. Огляделась. Бег вынес меня в сосновый бор: деревья, устремленные в небеса, росли, не теснясь и толкаясь, а на расстоянии друг от друга; земля была усыпана хвоей и мягко пружинила под ногами. Ветер сюда не добирался, серая хмарь вдруг сменилась чистой небесной синевой, скупые лучи ноябрьского солнца проникли сквозь хвойную зелень, чуть-чуть согревая. Лес будто сжалился надо мною, даря горсть надежды. Я пошла по хвойному ковру, куда понесли ноги, ловя на себя короткие, чуть греющие лучи. О, край родной! Ты ярко ожил в сердце… Так я шла, цитируя Медею, сначала среди высоких сосен, затем – в суматохе берёз, елей, осин, кустарников. Ботинки мои, приобретённые в обувном магазине в Баден-Бадене, совсем промокли, моё любимое жемчужное платье неуклонно превращалось в лохмотья. Какая же я дура, что сбежала от мессира. Не знал он ответа на пароль, и что с того? Он знал о письме, значит, был в курсе этого дела. Отдала бы письмо и, возможно, уже была бы готова отправиться за границу. Но Николас не раз повторял, что пароль — это очень важно. А я забыла! Что, если сдуру я убила этого мессира тазом? Или серьезно ранила? Нет, такого быть не может – удар смягчило моё любимое пальто. Да и не столько во мне сил. Впрочем, всё это уже неважно, ничего нельзя исправить. Даже возвратиться в тот дом и покаяться я не могу, потому что не знаю туда дорогу. Не знаю дорогу… я вдруг с ужасом поняла, что заблудилась и понятия не имею, куда иду. Может, попытаться определить дорогу по солнцу? Как это делается? Но обманчивое солнце снова спряталось за серым маревом облаков, стало сумрачно и страшно. Я шла, изо всех сил стараясь не упасть – казалось, если упаду, то обязательно сломаю что-нибудь и больше не смогу идти. Но куда? В конце концов присела на ствол упавшего дерева и, оглядевшись, поняла, что попала в лесное царство, из которого нет выхода – мрачные темные ели, кривые березы и бурелом, словно здесь прошел озверевший великан с огромной дубиной. Но нужно идти – в конце концов лес же не бесконечен. Слабо подкрепившись этой мыслью, двинулась дальше – бурелом закончился внезапно, передо мной вдруг открылась поляна, усеянная тощими березками. Снова прорвался солнечный луч, украсив картину, и я, повинуясь какому-то порыву, зашагала прямо к ближайшей березке, она манила веткой, что чуть шевелилась от легкого ветерка. Сделала с десяток шагов, не сразу сообразив, что земля зыбко качается подо мной. Замерла, повернулась, чтобы бежать назад, нога попала куда-то, где не было опоры, и я провалилась, оказавшись по колено в болоте, которое неумолимо затягивало вниз.
Хелга Вот не могу не сказать - как же красиво ты пишешь! Прямо воочию увидела этот лес, болото, осень... Ну вот - дева наша мало того, что раздета, так еще заблудилась и увязла... М-да.. Хелга пишет:
цитата:
А просто нельзя заболеть разве? Бессюжетно.
Нежелательно - для меня, во всяком случае. Все должно работать на сюжет.
Все даты в формате GMT
3 час. Хитов сегодня: 5339
Права: смайлы да, картинки да, шрифты нет, голосования нет
аватары да, автозамена ссылок вкл, премодерация откл, правка нет
Ох, как захватывающе! 
Тут же вспомнилась героиня, что брела по лесу навстречу своему рыцарю...
В нем есть своя прелесть для автора 
Про пароль и отзыв она благополучно забыла - как ни странно, но бывает. Но откуда-то он знает о ней и о письме, т.е. явно не случайный человек. Так с чего подозрения? 
- участник сейчас на форуме
- участник вне форума
